2 года на форуме Автор 2 уровня Популярный комментатор Все
Награды
2 года на форуме
2 года на форуме
Автор 2 уровня
Автор 2 уровня
Популярный комментатор
Популярный комментатор
Топ тема
Топ тема
1000 просмотров
1000 просмотров
Что брали с собой якуты возницы ...
  546
До революции очень много грузов перевозили по почтовым трактам. Из Иркутска до Якутска и далее на Охотск и Айан. Ежегодно на эти цели якутские улусы выделяли до 60-ти тысяч лошадей с возницами. Перевозки в основном производились в зимнее время. Конечно это была тяжелая повинность, но исполнялась регулярно. Каждый возничий имел при себе все необходимое для долгой поездки, но сегодня очень мало известно что они брали с собой и как ездили в зимнее время.
Ответов 27 Написать ответ
  • 123
    9 января  

    Сейчас времена другие и много новшеств которые проще использовать .

    0
  • 123
    9 января  

    Рыбаки кирогазы берут . Палатки . Печи. Да много всего появилось с тех пор что упростило человеку жизнь. Так что вспонинать можно разве что для истории. На практике все иначе будет.

    0
  • DR_GNUS
    DR_GNUS
    Василий Алибабаевич
    Ветеран
    9 января  

    Насколько я помню, брали с собой запас дров небольшой, средства для розжига, топор само собой, запас еды.

    0
    • 123
      9 января  

      DR_GNUS, . Дрова есть по всему выше упомянутому маршруту. Провизия . Топор . Пила . Коня запасного . Собаку. Ствол. Нож. Шкуры для чума. Коня . Собаку сьесть можно было. Если че. Разжигали щепой , забыл как по якутске ножиком почиканая такая.

      0
    • 123
      9 января  

      DR_GNUS, таверны стояли по всему маршруту через каждые 50км . И возили каждый по своему отрезку пути несколько групп. А не весь маршрут от Иркутска до Якутска один Якут ехал. Так что там было все налажено и было проще чем щас примерзнуть где нибудь на колыме в одну машину без зимовья по пути .

      0
      • DR_GNUS
        DR_GNUS
        Василий Алибабаевич
        Ветеран
        9 января  

        123, Вероятность сбиться с пути, исключать не стоит.

        0
        • 123
          9 января  

          DR_GNUS, . Там тропа натоптана была. А вот как с Китая и Манчжурии в южную Якутию золото добывать в начале 20 века ходили . Это уже интересней. Книга есть такая. Становой хребет. Почитайте . Рекомендую.

          2
      • .
        9 января  

        123,
        постоялый двор -конюшня или сарай и дом
        Например Старая Табага образовалась как ямщицкое поселение .а начиналось наверное с одного постоялого двора

        0
        • 133
          9 января  

          ., да все деревни по лене выше якутска были постоялыми дворами. Ну или почти все. Любой кто интересовался Почтовым трактом знает.

          0
  • Pro-Boxer
    Pro-Boxer
    Дормидонт Евлампьев
    Ветеран
    9 января  

    https://ru. wikipedia. org/wiki/%D0%AF%D0%BC
    Тут подробно написано
    Каждые 45-55 км были ямские станции. где люди и кони отдыхали или сменялись. Это расстояние проходили за световой день.
    Если срочная почта, то без остановки по цепочке передавали, обычно на верховой лошади

    0
  • Аподдлоор
    9 января  

    Отрывок из книги: "Фрегат Паллада"
    Гончарова(автор книги "Обломов").
    Писатель возвращялся из Японии по суше через Сибирь в Питер годах этак 1854-55.

    __________^__
    Только по отъезде третьей партии, то есть на четвертый день, стали мы поговаривать, как нам ехать, что взять с собой и проч. А выехать надо было на шестой день, когда воротятся лошади и отдохнут. Зимой едут отсюда на собаках, в так называемых нартах, длинных, низеньких санках, лежа, по одному человеку в каждых. Летом надо ехать верхом верст двести, багаж тоже едет верхом, вьюками. Далее, по рекам Мае и Алдану, спускаются в лодках верст шестьсот, потом сто восемьдесят верст опять верхом, по болотам, наконец, остальные верст двести пятьдесят, до Якутска, на телегах.

    Еще в тропиках, когда мелькало в уме предположение о возможности возвратиться домой через Сибирь, бывшие в Сибири спутники говорили, что в Аяне надо бросить все вещи и взять только самое необходимое; а здесь теперь говорят, что бросать ничего не надобно, что можно увязать на вьючных лошадей всё, что ни захочешь, даже книги.

    Сказали еще, что если я не хочу ехать верхом (а я не хочу), то можно ехать в качке(сокращенное качалке ), которую повезут две лошади, одна спереди, другая сзади. «Это-де очень удобно: там можно читать, спать». Чего же лучше? Я обрадовался и просил устроить качку. Мы с казаком, который взялся делать ее, сходили в пакгауз, купили кожи, ситцу, и казак принялся за работу.

    «Помилуйте! — начали потом пугать меня за обедом у начальника порта, где собиралось человек пятнадцать за столом, — в качках возят старух или дам». Не знаю, какое различие полагал собеседник между дамой и старухой. «А старика можно?» — спросил я. «Можно», — говорят. «Ну так я поеду в качке».

    «Сохрани вас Боже! — закричал один бывалый человек, — жизнь проклянете! Я десять раз ездил по этой дороге и знаю этот путь как свои пять пальцев. И полверсты не проедете, бросите. Вообразите, грязь, брод; передняя лошадь ушла по пояс в воду, а задняя еще не сошла с пригорка, или наоборот. Не то так передняя вскакивает на мост, а задняя задерживает: вы-то в каком положении в это время? Между тем придется ехать по ущельям, по лесу, по тропинкам, где качка не пройдет. Мученье!»

    «Всё это неправда, — возразила одна дама (тоже бывалая, потому что там других нет), — я сама ехала в качке, и очень хорошо. Лежишь себе или сидишь; я даже вязала дорогой. А верхом вы измучитесь по болотам; якутские седла мерзкие...»

    «Седло купите здесь, у Американской компании, черкесское: оно и мягко, и широко...» — «Эй, поезжайте в качке...» — «Нет, верхом: спасибо скажете...» — «Не слушайте их...» — «В качке на Джукджур не подниметесь...»

    «Что это такое Джукджур?» — спросил я, ошеломленный этими предостережениями и поглядывая на всех.

    «Вы не знаете, что такое Джукджур? — спросили меня вдруг все. — Помилуйте, Джукджур!..»

    «Джукджур,  — начал один учено-педантически, — по-тунгусски значит большая выпуклость. ..» — «Так вы думаете, что я на эту выпуклость в качке...» — «Не подниметесь...» — «А верхом...» — «Не въедете!» — отвечали все. «Как же быть-то?» — «Пешком взойдете, особенно если проводники, якуты, будут сзади поддерживать вас в спину». — «А их кто же поддерживает?» — «Они привыкли». — «Велите подковать себя», — посоветовал кто-то. Я мрачно взглянул на собеседника, доискиваясь причины обиды. «У якутов есть такие подковки для людей», — прибавил мнимый обидчик. «Зачем подковки? теперь не зима: там щебень, ноги не скользят», — прибавил другой. «Так гора очень крутая?» — спрашивал я. «Да, так крута, — сказал один, — что если б была круче, так ни в качке, ни верхом, ни пешком нельзя было бы взобраться на нее».

    Затем ли я не рискнул взобраться на Столовую гору и вообще обходил их все, отказываясь наслаждаться восхитительнейшими видами, чтоб лезть на какой-то тунгусский Монблан — поневоле!

    «Полноте, это сущая безделица, — утешал меня один, самый бывалый собеседник, — я раз восемь спускался и поднимался на гору — ничего. Вот только как прошедший год спускался в гололедицу, так... того... Надо знать, что вершина у ней в самом деле выпуклая, горбом, так что прямо идти нельзя, а надо зигзагами. Была оттепель, потом вдруг немного подморозило, но так, что затянуло снег только сверху, и то на самой выпуклости. Якут хотел было подковать меня, но снег от оттепели сделался рыхл, можно было провалиться, и я пошел без подков. Пройти по самому выпуклому и трудному месту надо было сажен пятьдесят, наперекос; там начинались уже камни и снегу не было. Я пошел, а ниже меня сажен на десять шел товарищ. Надо было продавливать пяткой слой снега, но слегка, чтоб нога задерживалась только, а не вязла. Я прошел хотя не скоро, но благополучно; оставалось сажен пять; вдруг пятка моя встречает сопротивление: я не успеваю продавить снег, срываюсь и лечу... («Ух», — сделал я невольно) прямо на товарища: мы оба на краю пропасти. Он в ужасе. Я делаю усилие и что есть мочи вонзаю кулаком в снег, рука уходит по плечо. Я задержался и повис. Якуты выручили меня из западни».

    Утешил, можно сказать, рассказом!
    _____^______________

    0
  • Аподдлоор
    9 января  

    «Я тоже чуть не погиб там, года три назад, — сказал хозяин, — так, по своей глупости. Я ехал с человеком в двух нартах, третья была с провизией. Нас застала буря на самой горе. Ветер дул с вершины на нас так свирепо, что мы стеснились на полугоре в кучу и не знали, как подниматься. Лишь только он затих немного, якут схватил меня за руки и потащил на выпуклость. Доведя до пол-горы, он бросил мне топор, а сам воротился за моим человеком. Я пополз вверх, вдруг порыв ветра... я крепко прижался к земле, но чувствую, что сил нет, меня тащит с крутизны, еще минута... Я кое-как надавил топор на снег, зацепился и повис; порыв ветра пронесся. Я вздохнул свободно и проворно пополз вверх. Еще сажень — и я на вершине; но другой порыв, сильнее прежнего, дунул мне прямо в лоб и помчал наши нарты, с якутами и оленями, вниз. Я закрыл глаза и, почти без памяти, налегая на топор, прижимался к горе. Мне казалось, что кругом меня забегали волки и медведи, которых много водится в этом месте. Вдруг сзади кто-то хватает меня. “Медведь!” — подумал я, опустив лицо в снег. Нет, это якут Иван хочет поднять меня. “Жаль мне тебя стало”, — говорит он. Я поправился. “Поди спасай других!” — сказал я, сам добрался до вершины и, обессиленный, не чувствуя холода, лег у первых кустов. Через час пришли и нарты. Слава Богу, никто не ушибся».

    0
  • Албиав
    9 января  

    Между тем мы гуляли по Аяну в ожидании лошадей, играли в карты, даже танцевали. Я ходил смотреть свою качку. Это небольшая лодка с маленьким навесом. Казак в сарае, набрав гвоздей полон рот, вынимал их оттуда по одному и усердно обивал качку ситцем и кожей.

    «А есть ли у вас переметные сумы?» — спрашивали нас. «Что это такое?» — «Вы не знаете, что такое переметные сумы?» «Опять напугают!» — подумал я. «Слыхал, — отвечал я, — это что-то нехорошо: и нашим и вашим...» — «Совсем не то; это просто две кожаные сумки, которые вешают по бокам лошади для провизии и вообще для всего, что надо иметь под рукой». — «А ящики есть?» — спросили опять. «Нет; а разве надо?» — «Как же вы повезете вещи? В чемоданах и мешках не довезете: лошадь будет драть их и о деревья, и вязнуть в болотах, и... и... и т. д. А в каждый ящик положите по два с половиной пуда и навьючьте на лошадь. Чемодан бросьте». — «Зачем бросать? всё возьмите!» — заметил бывалый. «А зонтик можно взять?» — спросил Тимофей, несмотря на мой свирепый взгляд. «И зонтик возьми», — был ответ.

    «Сары, сары не забудьте купить!» — «Это еще что?» — «Сары — это якутские сапоги из конской кожи: в них сначала надо положить сена, а потом ногу, чтоб вода не прошла; иначе по здешним грязям не пройдете и не проедете. Да вот зайдите ко мне, я велю вам принести».

    И мой любезный хозяин Михаил Сергеевич повел меня к себе и велел позвать Александру. Пришла якутка, молодая и, вероятно, в якутском вкусе красивая, с плоским носом, с узенькими, но карими глазами и ярким румянцем на широких щеках. «Здравствуй...» — тут он сказал что-то по-якутски. «Что это значит?» — спросил я. «Прекрасная женщина». — «Есть сары?» — «Есть». — «Принеси». — «Слусаю», — отвечала она и через пять минут принесла сапоги на слона с запахом вспотевшей лошади и сала, которым они и были вымазаны. «Вынеси, вынеси скорей! — закричал я, — ужели их надевают люди?» — спросил я Михаила Сергеевича. «И очень порядочные, — отвечал он, — и вы наденете».

    Но я подарил их Тимофею, который сильно занят приспособлением к седлу мешка с чайниками, кастрюлями, вообще необходимыми принадлежностями своего ремесла, и, кроме того, зонтика, на который более всего обращена его внимательность. Кучер Иван Григорьев во всё пытливо вглядывался. «Оно ничего: можно и верхом ехать, надо только, чтоб всё заведение было в порядке», — говорит он с важностью авторитета. Ванюшка прилаживает себе какую-то щегольскую уздечку и всякий день всё уже и уже стягивается кожаным ремнем.

    П. А. Тихменев, взявшийся заведовать и на суше нашим хозяйством, то и дело ходит в пакгауз и всякий раз воротится то с окороком, то с сыром, поминутно просит денег и рассказывает каждый день раза три, что мы будем есть, и даже — чего не будем. «Нет, уж курочки и в глаза не увидите, — говорит он со вздохом, — котлет и рису, как бывало на фрегате, тоже не будет. Ах, вот забыл: нет ли чего сладкого в здешних пакгаузах? Сбегаю поскорей; черносливу или изюму: компот можно есть». Схватит фуражку и побежит опять.

    Наконец в одно в самом деле прекрасное утро перед домиком, где мы жили, расположился наш караван, состоявший из восьми всадников и семнадцати лошадей, считая и вьючных. «А где же качка?» — спрашиваю я. Один из служащих улыбается, глядя на меня; а казак, который делал мне качку, вместо нее подводит оседланную лошадь. Гляжу: на ней и черкесское седло, и моя подушка. «Качки нет, — сказал мне Б., — не поспела». Я понял, что меня обманули в мою пользу, за что в дороге потом благодарил не раз, молча сел на лошадь и молча поехал по крутой тропинке в гору.

    Все жители Аяна столпились около нас: все благословляли в путь. Ч. и Ф., без сюртуков, пошли пешком проводить нас с версту. На одном повороте за скалу Ч. сказал: «Поглядите на море: вы больше его не увидите». Я быстро оглянулся, с благодарностью, с любовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверкало на солнце серебристой чешуей. Еще минута — и скала загородила его. «Прощай, свободная стихия! в последний раз...»

    0
  • ситтбдбб
    9 января  

    _______________________________
    Дорогу эту можно назвать прекрасною для верховой езды, но только не в грязь. Мы легко сделали тридцать восемь верст и слезали всего два раза, один раз у самого Аяна, завтракали и простились с Ч. и Ф., провожавшими нас, в другой раз на половине дороги полежали на траве у мостика, а потом уже ехали безостановочно. Но тоска: яку т - проводник, едущий впереди, ни слова не знает по-русски, пустыня тоже молчит, под конец и мы замолчали и часов в семь вечера молча доехали до юрты, где и ночевали.

    Я думал хуже о юртах, воображая их чем-то вроде звериных нор; а это та же бревенчатая изба, только бревна, составляющие стену, ставятся вертикально; притом она без клопов и тараканов, с двумя каминами; дым идет в крышу; лавки чистые. Мы напились чаю и проспали до утра как убитые.

    Еще проехали день и ночевали в юрте у подошвы Джукджура. Я нанял двух якутов сопровождать меня по горе и помогать подниматься. Что за дорога была вчера! Пустыни, пустыни и пустыни, девственные, если хотите, но скучные и унылые. Мы ехали горными тропинками, мимо оврагов, к счастию окаймленных лесом, проехали вброд множество речек, горных ручьев и несколько раз Алдаму, потом углублялись в глушь лесов и подолгу ехали узенькими дорожками, пересекаемыми или горизонтально растущими сучьями, или до того грязными ямами, что лошадь и седок останавливаются в недоумении, как переехать или перескочить то или другое место. И это еще, говорят, безделица в сравнении с предстоящими грязями, где лошадь уходит совсем. «А что ж в это время делает седок?» — спросил я. «Падает в грязь», — отвечали мне.

    ____________________________________

    Вчера мы сделали тридцать пять верст и нисколько не устали. Что будет сегодня? Ах, Джукджур, Джукджур: с ума нейдет!

    Наконец совершилось наше восхождение на якутский, или тунгусский, Монблан. Мы выехали часов в семь со станции и ехали незаметно в гору буквально по океану камней. Редко-редко где на полверсты явится земляная тропинка и исчезнет. Якутские лошади малорослы, но сильны, крепки, ступают мерно и уверенно. Мне переменили вчерашнюю лошадь, у которой сбились копыта, и дали другую, сильнее, с крупным шагом, остриженную a la мужик.

    Джукджур отстоит в восьми верстах от станции, где мы ночевали. Вскоре по сторонам пошли горы, одна другой круче, серее и недоступнее. Это как будто искусственно насыпанные пирамидальные кучи камней. По виду ни на одну нельзя влезть. Одни сероватые, другие зеленоватые, все вообще неприветливые, гордо поднимающие плечи в небо, не удостоивающие взглянуть вниз, а только сбрасывающие с себя каменья.

    Я всё глядел по сторонам, стараясь угадать, которая же из гор грозный Джукджур: вон эта, что ли? Да нет, на эту я не хочу: у ней крут скат, и хоть бы кустик по бокам; на другой крупны очень каменья. Давно я видел одну гору, как стену прямую, с обледеневшей снежной глыбой, будто вставленным в перстне алмазом, на самой крутизне. «Ну, конечно, не эта», — сказал я себе. «Где Джукджур?» — спросил я якута. «Джукджур!» — повторил он, указывая на эту самую гору с ледяной лысиной. «Как же на нее взобраться?» — думал я.

    Между тем я не заметил, что мы уж давно поднимались, что стало холоднее и что нам осталось только подняться на самую «выпуклость», которая висела над нашими головами. Я всё еще не верил в возможность въехать и войти, а между тем наш караван уже тронулся при криках якутов. Камни заговорили под ногами. Вереницей, зигзагами, потянулся караван по тропинке. Две вьючные лошади перевернулись через голову, одна с моими чемоданами. Ее бросили на горе и пошли дальше.

    Я шел с двумя якутами, один вел меня на кушаке, другой поддерживал сзади. Я садился раз семь отдыхать, выбирая для дивана каменья помшистее, иногда клал голову на плечо якута. Двое товарищей уже взобрались и с вершины бросали на ледяную лысину каменья. Как я завидовал им! счастливцы! И собаке завидовал: она уж раза три вбежала на вершину и возвращалась к нам, а теперь, стоя на самой крутой точке выпуклости, лаяла на нас, досадуя на нашу медленность. А мне еще оставалось шагов двести. Каменья катились под ногами; якуты дали нам по палке. Наконец я вошел. Меня подкрепила рюмка портвейна. Как хорошо показалось мне вино, которого я в другое время не пью! У одного якута, который вел меня, пошла из носа кровь.
    ___________________________________________

    На Джукджуре всего более отличился мой слуга Тимофей. Только что тронулся на крутизну наш караван и каменья зажурчали под ногами лошадей, вдруг Тимофей рванулся вперед и понесся в гору впереди всех. Он обогнал вьючных лошадей, обогнал проводников, даже собаку, и всё еще, с распростертыми руками, в каком-то испуге, несся неистово в гору. «Тимофей! куда ты? с ума сошел! — кричал я, изнемогая от усталости, — ведь гора велика, успеешь устать!» Но он махнул рукой и несся всё выше, лошади выбивались из сил и падали, собака и та высунула язык; несся один Тимофей. Наконец он и наши верховые лошади вбежали на вершину горы и в одно время скрылись из виду. «Зачем это ты?» — спросил я потом. «Однажды...» — начал он и не мог продолжать, задохся и уже на станции рассказал. «Зачем ты бежал так вверх?» — спросил я. Он, помолчав немного, начал так: «Однажды я ехал из Буюкдерэ в Константинополь и на минуту слез... а лошадь ушла вперед с дороги: так я и пришел пешком, верст пятнадцать будет...» — «Ну так что ж?» — «Вот я и боялся, — заключил Тимофей, — что, пожалуй, и эти лошади уйдут, вбежавши на гору, так чтоб не пришлось тоже идти пешком». — «Эти лошади уйдут!» — с горьким смехом воскликнул кучер Иван. А лошади, взойдя, стали как вкопанные и поникли головами.

    ___________________________________________

    Тоска сжимает сердце, когда проезжаешь эти немые пустыни. Спросил бы стоящие по сторонам горы, когда они и всё окружающее их увидело свет; спросил бы что-нибудь, кого-нибудь, поговорил хоть бы с нашим проводником, якутом; сделаешь заученный по-якутски вопрос: «Кась бироста ям?» («Сколько верст до станции?»). Он и скажет, да не поймешь, или «гра-гра» ответит («далеко»), или «чугес» («скоро, тотчас»), и опять едешь целые часы молча.

    Выработанному человеку в этих невыработанных пустынях пока делать нечего. Надо быть отчаянным поэтом, чтоб на тысячах верст наслаждаться величием пустынного и скукой собственного молчания, или дикарем, чтоб считать эти горы, камни, деревья за мебель и украшение своего жилища, медведей — за товарищей, а дичь — за провизию.

    Вчера мы пробыли одиннадцать часов в седлах, а с остановками — двенадцать с половиною. Дорога от Челасина шла было хороша, нельзя лучше, даже без камней, но верстах в четырнадцати или пятнадцати вдруг мы въехали в заросшие лесом болота. Лес част, как волосы на голове, болота топки, лошади вязли по брюхо и не знали, что делать, а мы, всадники, еще меньше. Переезжая болото, только и ждешь с беспокойством, которой ногой оступится лошадь.

    Везде мох и болото; напрасно вы смотрите кругом во все стороны: нет выхода из бесконечных тундр, непроходимых без проводника. Горе тому, кто бы сам собой попробовал сунуться в сторону: дороги нет, указать ее некому. Болота так задержали нас, что мы не могли доехать до станции и остановились в пустой, брошенной юрте, где развели огонь, пили чай и ночевали. Холодно было; вчера летела изморозь, дул ветер, небо мрачное и темное — осень, осень. Наши проводники залезли к нам погреться; мы дали им по стакану чаю, хотели дать водки, но и у нас ее нет: она разбилась на Джукджуре, когда перевернулись две лошади, а может быть, наша свита как-нибудь сама разбила ее... Потом якуты повели лошадей на кормовище за речку, там развели огонь и заварили свои два блюда: варенную в воде муку с маслом и муку, варенную в воде, без масла.

    Кучер Иван, по своей части, приобрел замечательное сведение, что здешние лошади живут будто бы по пятидесяти лет, и сообщил об этом нам. Не знаю, правда ли.

    Уже вьючат лошадей, пора ехать, мы еще не сделали вчера сорока верст. Маил в нескольких верстах отсюда.

    Опять пустая юрта.

    Что Джукджур, что каменистая дорога, что горные речки — в сравнении с болотами! Подъезжаете вы к грязному пространству: сверху вода; проводник останавливается и осматривает, нет ли объезда: если нет, он нехотя пускает свою лошадь, она, еще более нехотя, но все-таки с резигнацией, без всякого протеста, осторожно ступает, за ней другие. Вдруг та оступилась передними, другая задними ногами, а та и теми и другими. Всадник в беспокойстве сидит — наготове упасть, если упадет лошадь, но упасть как можно безопаснее. Между тем лошадь чувствует, что она вязнет глубоко: вот она начинает делать отчаянные усилия и порывисто поднимает кверху то крестец, то спину, то голову. Хорошо в это время седоку! Наконец, побившись, она ложится набок, ложитесь поскорее и вы: оно безопаснее. Так я и сделал однажды.

    Мы дотащились до Маила, где нашли прекрасную новую юрту, о двух комнатах, опрятную, с окнами, где слюда вместо стекол, пол усыпан еловыми ветками, лавки чистые, камин хоть сейчас в гостиную, только покрасить. Мы ехали от Маила до здешней юрты, всего двадцать верст, очень долго: нас задерживали беспрестанные объезды. Это своего рода пытка, вам неизвестная. В лесу немного посуше — это правда, но зато ноги уходят в мох, вся почва зыблется под вами. Вы едете вблизи деревьев, третесь о них ногами, ветви хлещут в лицо, лошадь ваша то прыгает в яму и выскакивает стремительно на кочку, то останавливается в недоумении перед лежащим по дороге бревном, наконец перескочит и через него и очутится опять в топкой яме.


    _______^____^_^_^^

    0
  • Ароллеаапрол
    9 января  

    Ну и дальше он добрался до Якутска пожил тут. Поехал в Иркутск. Почитайте оч интересная книга.

    Предки наши были люди крепкие.

    0
  • Роман
    10 января  

    Вплоть до 40-х годов возили грузы на лошадях. По колхозным грузоперевозкам есть доподлинные сведения, что без смены лошадей ездили от пункта А до пункта Я. К примеру-от Верхневилюйска до Айана. Маршруты в основном были в зимнее время, по пути были специальные станции, где был теплый ночлег и определённый запас сена. С собой возницы везли на санях продукты для себя, овес для лошадей, инструменты шорные и коваля. По иструментам коваля было прозвище олекминских-өтүйэлээх өлүөхүмэлэр. Произошло это от привычки: был негласный уговор, что при встрече двух обозов дорогу должен был уступить и отойти в глубокий снег пустой обоз, т.е.тот, который уже сдал груз. Но кому захочется мучить и так изнемогающих лошадей, поэтому нередко были драки, уступал проигравший обоз. В этих драках олекминцы нередко дрались молотками для расчистки копыт.

    0
  • Роман
    10 января  

    Маршруты были длинные и запредельно тяжелые. В каждом колхозе специально подбирали лошадей повыносливее и посильнее, в пределах возможного "высушивали" их. Людей тоже выбирали опытных, здоровых и сильных. Нередко ездили и женщины. На каждого возницу было от 3-х саней. Старались ездить большой артелью, от нескольких близлежащих колхозов.

    0
  • растворитель88
    растворитель88
    иванов иван
    10 января  

    дед рассказывал, что брали в обоз одного силача, тот весь маршрут до Аяна спал или водку пил, но как встречался встречный обоз то обязан был выходить и биться на кулаках с дядькой оттуда, кто проиграл то их обоз сворачивал в сторону в сугроб и уступали дорогу

    0
  • Corvair
    Corvair
    Ветеран
    10 января  

    В общем, тяжела была жизнь дальнобоя прошлых веков...

    0
  • МФМ
    10 января  

    А кто-нибудь знает про заячье одеало? Сегодня молодые даже и не слышали о нем. Каким его делали и как употребляли?

    0
    • Роман
      11 января  

      МФМ, заячьи шкурки выделывали. Вырезали из них пласты и сшивали в одеяло. Могло использоваться и с пододеядьником и без оного. Заметно теплее ватного, легче.

      0
      • Роман
        11 января  

        Роман, Самый шик-детские шапочки и рукавички из заячьих ушей

        1
Ответ на тему: Что брали с собой якуты возницы ...
Введите код с картинки*:  Кликните на картинку, чтобы обновить код
grinning face grinning face with smiling eyes face with tears of joy smiling face with open mouth smiling face with open mouth and smiling eyes smiling face with open mouth and cold sweat smiling face with open mouth and tightly-closed eyes smiling face with halo smiling face with horns winking face smiling face with smiling eyes face savouring delicious food relieved face smiling face with heart-shaped eyes smiling face with sunglasses smirking face neutral face expressionless face unamused face face with cold sweat pensive face confused face confounded face kissing face face throwing a kiss kissing face with smiling eyes kissing face with closed eyes face with stuck-out tongue face with stuck-out tongue and winking eye face with stuck-out tongue and tightly-closed eyes disappointed face angry face pouting face crying face persevering face face with look of triumph disappointed but relieved face frowning face with open mouth anguished face fearful face weary face sleepy face tired face grimacing face loudly crying face face with open mouth face with open mouth and cold sweat face screaming in fear astonished face flushed face sleeping face dizzy face face without mouth face with medical mask face with no good gesture face with ok gesture person bowing deeply person with folded hands raised fist raised hand victory hand white up pointing index fisted hand sign waving hand sign ok hand sign thumbs up sign thumbs down sign clapping hands sign open hands sign flexed biceps
  
Обратная связь
Предложения и замечания